Сильнее всего нынешние проблемы с интернетом в России ощущают подростки. По данным опроса, проведённого среди тысячи подростков 14–17 лет, блокировки вызывают «гнев» почти у половины респондентов и доводят до слёз заметную часть опрошенных. Для этого поколения интернет — не просто развлечение, а базовая инфраструктура для общения, учёбы и саморазвития.
Редакция поговорила с подростками из разных российских городов и попросила их рассказать, как изменились их повседневная жизнь, обучение и планы на будущее после введения «белых списков», отключений мобильного интернета и фактической недоступности крупнейших международных сервисов. Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Я установила государственный мессенджер только ради результатов олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, постоянная тревога и раздражение. Тревога — потому что непонятно, что ещё ограничат и как будет дальше. Раздражение — потому что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для нашего поколения. Вводя такие ограничения, они, по ощущениям, сами подрывают свой авторитет.
При воздушной тревоге мобильный интернет на улице часто просто перестаёт работать — никому не позвонить и не написать. Я пользуюсь альтернативным приложением для обмена сообщениями, которое работает без VPN, но на устройствах Apple такие приложения уже помечаются как потенциально вредоносные. Это пугает, хотя я всё равно продолжаю им пользоваться — именно потому, что оно помогает оставаться на связи вне дома.
Постоянно приходится включать и выключать VPN: включить — чтобы открыть короткие видео, выключить — чтобы зайти во «ВКонтакте», снова включить — ради видеохостинга. Это бесконечное переключение ужасно раздражает. К тому же стали блокировать и сами VPN‑сервисы, приходится всё время искать новые.
Очень заметно сказалось замедление и частичная недоступность крупного видеохостинга. Я на нём выросла, это для меня главный источник информации. Когда его начали ограничивать, было ощущение, будто у тебя пытаются отнять часть жизни. Сейчас я всё равно продолжаю получать оттуда информацию, а также из мессенджеров.
С музыкальными сервисами похожая история. Исчезают целые треки и исполнители — из‑за новых законов. Приходится искать альтернативы на других платформах или думать, как оплачивать зарубежные приложения. Раньше я пользовалась крупным российским сервисом, теперь часто открываю SoundCloud или пытаюсь восстановить доступ к заграничным подпискам.
Иногда блокировки бьют и по учёбе. Когда работают только «белые списки», может не открываться даже образовательный портал с заданиями к ЕГЭ.
Отдельно вспоминаю блокировку популярной игры Roblox. Для многих это был способ социализации. Я там нашла друзей, а после блокировки нам пришлось общаться через мессенджеры. Игра у меня до сих пор плохо работает даже с VPN.
При этом серьёзных проблем с доступом к информации у меня нет — почти всё, что нужно, удаётся посмотреть. И не скажу, что медиапространство стало закрытым: наоборот, кажется, что в ленте коротких видео и в зарубежных соцсетях стало больше контента из других стран, например из Франции и Нидерландов. Люди сами стали чаще искать иностранные ролики. Сначала было много непонимания между пользователями, сейчас — больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.
Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, на каких платформах будем общаться, если заблокируют почти всё — доходило до идей переписки через Pinterest. У старшего поколения подход другой: им проще смириться и уйти туда, где ничего обходить не надо.
Не думаю, что мои знакомые готовы выходить на уличные акции против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям страшно из‑за рисков для безопасности. Пока это только разговоры, ощущение опасности не такое сильное.
В школе нас не заставляют переходить на государственный мессенджер, но я боюсь, что давление появится при поступлении в вуз. Я уже ставила это приложение один раз — только чтобы узнать результаты олимпиады. Вписала там вымышленную фамилию, запретила доступ к контактам и сразу же удалила программу. Если придётся пользоваться им снова, постараюсь указать минимум персональных данных. Ощущение небезопасности никуда не девается — в том числе из‑за разговоров о возможной слежке.
Надеюсь, что в будущем блокировки всё‑таки ослабят, но, судя по тому, что происходит сейчас, кажется, что будет только сложнее. Постоянно обсуждают новые ограничения и возможность фактически полностью перекрыть VPN. Есть чувство, что искать обходные пути станет труднее. Наверное, буду больше пользоваться «ВКонтакте» или обычными SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я знаю, что смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом — поэтому стараюсь следить за событиями в мире, смотреть разные каналы, познавательные проекты и интервью. Уверена, что реализоваться можно даже в нынешних условиях: в журналистике много сфер, не связанных напрямую с политикой.
Я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к собственной стране. Если случится что‑то совсем серьёзное, например глобальный конфликт, возможно, появятся мысли о переезде, но сейчас их нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что у меня хотя бы иногда появляется возможность об этом вслух сказать.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что всё это „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас для меня центр жизни — мессенджер: там и новости, и друзья, и учёба (чаты с одноклассниками и учителями). Я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что все научились обходить блокировки — и школьники, и учителя, и родители. Это превратилось в рутину. Я даже думал поднять собственный VPN‑сервер, чтобы не зависеть от сторонних компаний, но пока до этого не дошёл.
При этом блокировки всё равно ощущаются ежедневно. Чтобы послушать музыку на заблокированном сервисе, нужно сначала подключить один сервер, потом другой. Затем надо зайти в банковское приложение — а оно с VPN не работает, приходится отключать. Постоянно дёргаешься между настройками.
С учебой тоже непросто. У нас в городе мобильный интернет на улицах отключают почти каждый день. Из‑за этого не работает электронный дневник — его нет в «белых списках». Бумажные дневники давно отменили, и посмотреть домашнее задание просто негде. Мы ещё обсуждаем уроки в школьных чатах в мессенджере и там же смотрим расписание. Когда связь через раз, всё это становится проблемой. Можно легко получить плохую оценку только потому, что не узнал задание.
Самое странное для меня — официальные объяснения. Говорят, что всё это «ради борьбы с мошенниками» и «для безопасности», хотя в новостях одновременно пишут, что мошенники прекрасно чувствуют себя и в разрешённых сервисах. Логики в таких аргументах мало. Ещё слышал высказывания местных чиновников в духе: «Вы сами мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет». Это очень напрягает.
С одной стороны, ко всему привыкаешь и начинаешь относиться ровно. Но иногда всё равно дико раздражает, что нужно запускать кучу VPN и прокси только для того, чтобы написать кому‑то сообщение или поиграть.
Особенно накрывает, когда понимаешь, что нас реально отрезают от внешнего мира. У меня, например, был друг из Лос‑Анджелеса — сейчас связываться с ним стало намного сложнее. В такие моменты чувствуешь не просто неудобство, а настоящую изоляцию.
Про призывы выйти на акции против блокировок я слышал, но сам участвовать не собирался. Кажется, большинство людей просто испугались — и в итоге почти ничего не произошло. Моё окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в дискорде через обходные способы, играют, общаются, хиккуют. Им не до политики. В целом есть ощущение, что всё это «не про нас».
Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс и хочу поступить хоть куда‑то. Профессию выбрал прагматично — гидрометеорология: мне проще всего даются география и информатика. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для родственников участников военных действий можно просто не пройти конкурс. После учёбы планирую зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — хочу уйти в бизнес через личные знакомства.
Раньше я думал о переезде, например в США. Сейчас максимум — Беларусь: там проще и дешевле. Но в целом я бы остался в России. Здесь понятен язык, привычные люди, своя среда. За границей тяжело адаптироваться. Я решил бы уехать только если бы ограничения напрямую коснулись меня лично — например, если бы меня официально записали в «неблагонадёжные».
За последний год в стране стало заметно хуже, и дальше, по ощущениям, будет только жёстче. Пока не произойдёт что‑то серьёзное — «сверху» или «снизу», — нынешний курс сохранится. Люди недовольны, обсуждают это, но до действий дело почти никогда не доходит. И я их понимаю: всем просто страшно.
Если представить, что полностью перестанут работать VPN и любые другие способы обхода, это очень сильно изменит мою жизнь. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, зная людей, думаю, мы и к этому в итоге привыкнем.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Мессенджеры и онлайн‑сервисы — это уже не дополнение, а минимальный набор, которым все пользуются ежедневно. Очень неудобно, когда, чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно переключать настройки, особенно если ты не дома.
В эмоциональном плане это, в первую очередь, раздражает, но ещё вызывает тревогу. Я много занимаюсь английским, пытаюсь общаться с ребятами из других стран. Когда они начинают спрашивать про ситуацию с интернетом, становится странно от мысли, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и зачем его включать ради каждого приложения.
За последний год всё заметно ухудшилось, особенно когда начали отключать мобильный интернет на улицах. Иногда не работает вообще ничего: выходишь из дома — и у тебя просто нет интернета. На всё теперь уходит больше времени. У меня не всегда всё подключается с первого раза, приходится идти во «ВКонтакте» или ещё куда‑то, но не у всех моих друзей есть аккаунты в других соцсетях, кроме основного мессенджера. Если я ухожу из дома, нормальное общение часто просто обрывается.
Разные обходные способы — VPN, прокси и так далее — тоже не всегда работают. Бывает, что есть буквально минутка, чтобы что‑то сделать, начинаю подключаться, а оно не работает ни с первой попытки, ни со второй, ни с третьей.
Подключать VPN для меня уже стало автоматическим действием. На телефоне он включается одной кнопкой, даже без входа в приложение. Я уже не замечаю, как это делаю — просто нажимаю и всё. Для мессенджера у меня дополнительно настроены прокси и разные серверы: сначала проверяю, какой из них живой, если не подключается — отключаю и включаю VPN.
Такая автоматизация касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой играли в Brawl Stars, и её тоже отключили. На айфоне я специально прописала DNS‑сервер, и теперь, если хочу поиграть, по привычке иду в настройки, включаю его, и только потом запускаю игру.
Учёбе блокировки мешают очень сильно. На крупном видеохостинге — огромный массив обучающих роликов. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто слушаю лекции. Обычно делаю это на планшете, а там всё либо бесконечно грузится, либо не открывается вовсе. В итоге приходится думать не о том, что ты учишь, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских видеоплатформах просто нет нужного контента.
Для отдыха я смотрю блоги и путешествия, люблю американский хоккей. Раньше не было нормальных русскоязычных трансляций, только записи. Сейчас кто‑то начал их перехватывать и переводить на русский, стало чуть проще — хотя всё равно смотреть приходится с задержкой.
Молодые люди лучше разбираются в обходе блокировок, чем большинство взрослых, но всё зависит от мотивации. Людям старшего возраста бывает сложно даже с базовыми функциями телефона, а уж прокси и DNS — тем более. Мама, например, просит меня: я ставлю ей VPN, подключаю, объясняю. Среди моих ровесников уже все понимают, как это работает: кто‑то сам пишет скрипты, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослым часто лень тратить на это силы — если что‑то очень нужно, они просят помочь детей.
Если завтра перестанет работать вообще всё, моя жизнь изменится радикально. Это ощущается как страшный сон. Даже не знаю, как смогу общаться с людьми издалека — особенно с теми, кто живёт в Англии или других странах, где нет привычных нам мессенджеров.
Сказать, станет ли дальше сложнее обходить блокировки, трудно. С одной стороны, могут закрыть ещё больше сервисов — и тогда, конечно, будет тяжелее. С другой — появятся новые способы. Раньше мало кто задумывался о прокси, а теперь они используются массово. Главное, чтобы находились люди, которые придумывают новые решения.
Про уличные протесты против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать. Нам ещё здесь учиться, многие собираются жить тут и дальше. Все боятся, что один выход на акцию может закрыть множество возможностей — от учёбы до работы. Особенно страшно, когда видишь, как девушки твоего возраста оказываются вынуждены уезжать и начинать всё заново. Плюс у многих есть семья, о которой тоже нужно думать.
Я серьёзно думаю об учёбе за границей, хотя бакалавриат хочу пройти в России. Мне с детства хотелось пожить в другой стране: я учу языки, интересно увидеть, как устроена жизнь «по‑другому».
Хотелось бы, чтобы в России нормально решили вопрос со свободным интернетом и в целом изменилась обстановка. Людям тяжело хорошо относиться к войне, особенно когда на фронт уходят близкие — братья или отцы.
«Когда на уроках литературы онлайн‑книги не открываются, приходится бежать в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Официально говорят, что интернет отключают из‑за «внешних причин», но по тому, какие именно ресурсы недоступны, очевидно: цель — ограничить обсуждение проблем. Иногда я просто сижу и думаю: как всё плохо. Мне 18, я взрослею — и не понимаю, куда двигаться дальше. Кажется, будто ещё немного — и мы будем общаться голубями. Потом возвращается мысль, что это всё‑таки когда‑нибудь закончится.
В повседневной жизни блокировки сильно мешают. Я уже сменила, кажется, десяток VPN: они периодически перестают работать. Когда выходишь погулять и хочешь послушать музыку, оказывается, что нужного трека на российском сервисе нет. Тогда надо включать VPN, открывать видеохостинг и держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проходить этот квест просто лень.
С общением пока более‑менее. С некоторыми знакомыми мы переписку перенесли во «ВКонтакте». Раньше я им почти не пользовалась — «зумерский» возраст не застал его расцвет. Пришлось привыкать, хотя сама платформа мне не нравится: открываешь ленту — а там сплошной странный или жёсткий контент.
На учёбу блокировки влияют напрямую. На уроках литературы мы часто используем онлайн‑книги — и в какой‑то момент они просто перестали открываться. Приходится идти в библиотеку и искать бумажные издания, это сильно замедляет учебный процесс. Доступ к отдельным учебным материалам стал гораздо сложнее.
Сильно пострадали и дополнительные онлайн‑занятия. Многие преподаватели бесплатно занимались с учениками через мессенджеры. В какой‑то момент всё развалилось: созвоны отменялись, никто не понимал, чем пользоваться. Каждый раз — новое приложение, какие‑то малоизвестные зарубежные сервисы. В итоге у нас теперь по три чата: в разных мессенджерах и соцсетях, и ты каждый раз ищешь, что именно сейчас работает, чтобы просто спросить домашнее задание.
Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне дали список литературы, большую часть книг я не смогла найти. Это зарубежные теоретики XX века — их нет ни в российских онлайн‑библиотеках, ни в свободном доступе. Иногда можно отыскать на маркетплейсах или с рук, но по сильно завышенным ценам. Недавно увидела новость, что из продажи могут убрать современного зарубежного автора, которого я как раз собиралась прочитать. Начинаешь думать, успеешь ли купить книги, пока их окончательно не исчезли из обращения.
В основном я сижу на видеохостинге: смотрю стендап‑комиков. У них сейчас, по ощущению, два пути — либо стать «нежелательными» для властей, либо уйти на отечественные видеоплатформы. Последние я принципиально не смотрю, поэтому те, кто туда перешли, для меня как будто исчезли.
У моих ровесников с обходом блокировок проблем нет, а младшие зачастую разбираются ещё лучше. Когда заблокировали один популярный сервис коротких видео, нужно было ставить модифицированные приложения — и подростки помладше спокойно это делали. Мы, в свою очередь, часто помогаем преподавателям: ставим им VPN, показываем, на какие кнопки нажимать.
У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, потом он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я перешла к крайним мерам: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из Европы, придумывала адрес, скачивала другие приложения — они какое‑то время работали, а потом тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которую мы делим с родителями, и она пока держится — хотя серверы приходится регулярно менять.
Самое неприятное — ощущение, что ради базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении. Ещё несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожит мысль, что в какой‑то момент могут отключить вообще всё.
Если VPN совсем перестанут работать, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю через них, занимает большую часть моей жизни — и не только у подростков, но и у взрослых. Это возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что они думают и что происходит в мире. Без этого ты оказываешься в очень маленьком замкнутом пространстве: дом, учёба и всё.
Если такое всё‑таки случится, почти все, вероятно, уйдут во «ВКонтакте». Только бы не в государственный мессенджер — это уже какая‑то крайняя точка.
Про мартовские протесты против блокировок я слышала. Преподавательница тогда сказала нам, что лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться силовыми структурами как способ отследить тех, кто выйдет на улицу. В моём окружении большинство — несовершеннолетние, и уже поэтому никто не готов участвовать. Я тоже, скорее всего, не пошла бы — именно из‑за вопросов безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом я каждый день слышу недовольство людей, но многие настолько привыкли к происходящему, что не верят: протест способен что‑то изменить.
СмоТРя на всё это, я часто думаю об учёбе за границей. И дело не только в блокировках, а в общем ощущении ограниченности: цензура фильмов и книг, ярлыки «неблагонадёжных» для людей, отмена концертов. Всё время кажется, что тебе не дают увидеть полную картину. Но представить себя одной в другой стране тоже трудно. Иногда кажется, что эмиграция — единственный правильный путь, а иногда — что это просто романтическая иллюзия.
Помню, как в 2022 году я ругалась со всеми в чатах, мне было очень тяжело от осознания того, что происходит. Тогда казалось, что почти никто не поддерживает войну. Сейчас, после множества разговоров с разными людьми, так уже не думается — и это всё сильнее перевешивает то, что я люблю здесь.
«Я списывал информатику через нейросеть — и задание зависло вместе с VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Сильных эмоций от того, что постоянно нужно включать VPN, у меня уже нет. Это длится так долго, что воспринимается как норма. Но в повседневной жизни это, конечно, мешает: VPN то не работает, то его приходится постоянно включать и выключать — зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских, наоборот, не работает вместе с ним.
Серьёзных провалов в учёбе из‑за блокировок не было. Хотя недавно я списывал информатику: отправил задание в нейросеть, она ответила, но потом перестала работать и не выдала код, потому что «отвалился» VPN. Пришлось зайти в другой сервис, который пока открывается без обходов. Иногда не получалось связаться с репетиторами — но иногда я сам этим пользовался, делал вид, что мессенджер не работает, и спокойно игнорировал сообщения.
Помимо нейросетей и мессенджера, мне часто нужен видеохостинг — и для учёбы (разборы тем), и для сериалов с фильмами. Недавно начал пересматривать фильмы Marvel по хронологии. Иногда смотрю что‑то на «VK Видео» или на других платформах, которые нахожу через поиск. Бывает, захожу в иностранные соцсети. Читать особо не люблю, но если читаю, то либо на бумаге, либо в российских онлайн‑сервисах.
Из способов обхода блокировок я использую только VPN. Один мой друг установил себе альтернативное приложение мессенджера, которое работает без VPN, но я сам не пробовал.
Мне кажется, блокировки по‑настоящему обходят именно молодые. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в запрещённых соцсетях. Сейчас без VPN никуда: с ним можно хотя бы продолжать привычную деятельность.
Что будет дальше, я не знаю. Недавно была новость, что власти якобы готовы ослабить блокировку мессенджера, потому что люди возмущаются. Мне кажется, он вообще не такая платформа, которая как‑то «разрушает ценности государства».
Про митинги против блокировок я не слышал, и мои друзья, кажется, тоже. Думаю, всё равно бы не пошёл: родители бы не отпустили, да и самому не особо интересно. Кажется, что мой голос там ничего не изменит. И вообще странно выходить на улицу именно из‑за мессенджера, когда есть проблемы куда серьёзнее — хотя, может быть, с чего‑то действительно надо начинать.
Политика мне никогда не была интересна. Я читал, что если не интересуешься политикой в своей стране, это плохо, но честно: мне всё равно. Видеоролики, где политики ссорятся, кричат друг на друга и устраивают шоу, я просто не понимаю. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде тоталитарных режимов. Но лично мне эта тема чужда. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и как раз раздел «политика» у меня самый слабый.
В будущем хочу стать бизнесменом. С детства смотрел на деда, который занимается бизнесом, и говорил, что хочу быть как он. Так и думаю до сих пор. Насколько сейчас хорошо с бизнесом в России, не знаю, глубоко не разбирался. Полагаю, многое зависит от ниши: где‑то уже слишком большая конкуренция, где‑то ещё есть свободные ниши.
Блокировки на бизнес влияют по‑разному. Где‑то даже в плюс: если закрывают крупные зарубежные сервисы и бренды, часть рынка освобождается для местных компаний. Получится ли этим воспользоваться — уже вопрос к самим предпринимателям.
Тем, кто живёт в России и зарабатывает на зарубежных платформах, конечно, тяжело. Когда каждый день живёшь с пониманием, что твой бизнес в любой момент может просто исчезнуть из‑за очередной блокировки, это очень давит.
О переезде я серьёзно не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, часто казалось, что в чём‑то там отстают: у нас можно заказать доставку хоть в три часа ночи, а в некоторых европейских городах — нет. Москва для меня безопаснее и технологичнее многих столиц. Здесь я родился, здесь моя семья и друзья, город мне понятен. И, на мой взгляд, он просто красивый. Поэтому жить где‑то ещё мне не очень хочется.
«Это выглядит как абсурд, но я не верю, что всё остановится на нынешних блокировках»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я начала активно интересоваться политикой ещё в 2021 году, во время массовых протестов. Старший брат тогда подробно объяснял мне, что происходит. Потом началась война, и количество тяжёлых, абсурдных, пугающих новостей стало таким, что я поняла: если продолжу всё это читать без остановки, просто сломаюсь. В тот период мне поставили тяжёлую депрессию.
Серьёзно реагировать на действия государства я перестала пару лет назад — выгорела и ушла в информационную «изоляцию». Сейчас блокировки вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, всё это было ожидаемо, с другой — выглядит абсурдно. Смотрю на происходящее с разочарованием и даже с оттенком презрения.
Мне 17, я человек, который вырос в интернете. Когда я пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно блокируют. Телеграм, видеохостинги, сервисы, у которых нет полноценных аналогов. Заблокировали даже популярный международный сайт для игры в шахматы — это особенно показательно.
Последние лет пять все вокруг пользуются одним и тем же мессенджером: и мои родители, и бабушка. Брат живёт в Швейцарии, раньше мы спокойно общались через мессенджер и другие зарубежные сервисы, а теперь вынуждены искать обходные пути: прокси, модифицированные приложения, DNS‑серверы. Ирония в том, что такие решения тоже собирают и передают массу данных, но всё равно кажутся безопаснее, чем ряд отечественных платформ.
Когда всё это только начиналось, я вообще не понимала, что такое прокси или DNS. Сейчас у меня включать и выключать их — уже привычка, не требующая усилий. На ноутбуке стоит специальная программа, которая перенаправляет трафик так, чтобы крупные зарубежные сервисы оставались доступны.
Блокировки мешают и развлекаться, и учиться. Раньше наш классный чат был в телеграме, теперь — во «ВКонтакте». С репетиторами мы созванивались в дискорде, но после ограничений пришлось переходить на другие платформы. Zoom ещё как‑то держится, а вот некоторые отечественные сервисы для видеозвонков — это сплошные зависания и лаги, заниматься на них почти невозможно. Заблокировали популярный конструктор презентаций, и я довольно долго не понимала, чем его заменить. Сейчас работаю в онлайн‑офисе от Google.
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому не так много времени провожу в развлекательных сервисах. Могу с утра полистать короткие видео, чтобы проснуться: для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда смотрю ролики на видеохостинге — с помощью обходных программ. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, мне нужен VPN.
Для моих ровесников умение обходить блокировки — уже такая же базовая компетенция, как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже постепенно начинают разбираться, но многим взрослым попросту лень: им легче смириться с плохими аналогами.
Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на том, что уже сделано. Слишком много ещё можно запретить. Со стороны это выглядит так, будто кому‑то просто нравится создавать гражданам дополнительные неудобства.
Про анонимное движение, которое призывало протестовать против блокировок интернета, я слышала, но доверия оно у меня не вызывает: там были странные заявления о «согласовании» акций, которые потом не подтверждались. Зато на их фоне начали активнее действовать другие инициативные группы — и это, на мой взгляд, важно. Мы с друзьями собирались выйти на акцию в апреле, но в итоге мероприятия в нашем городе так и не согласовали. Я вообще сомневаюсь, что у нас возможно легально провести что‑то подобное, но сама попытка кажется важной.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, и многие мои друзья тоже. Это не столько «интерес к политике», сколько желание хоть как‑то проявить гражданскую позицию. Понимая, что один митинг вряд ли всё изменит, всё равно хочется обозначить свою позицию.
Будущего в России я пока не вижу. Я очень люблю нашу культуру, язык, людей — всё, кроме власти. Но понимаю, что при нынешнем курсе не смогу нормально устроить жизнь здесь. Не хочу жертвовать своим будущим только потому, что люблю страну. Одна я, к сожалению, ничего не изменю, а у людей слишком много причин бояться. Уличные акции у нас — это не митинги в Европе, здесь риск гораздо выше.
План такой: магистратура в Европе, а там видно будет. Если в России ничего не изменится, возможно, останусь за границей. Чтобы я захотела вернуться, должна смениться власть и общий политический курс. Сейчас мы всё ближе к ситуации, которую многие называют авторитарной — даже если я сама не употребляю самые радикальные определения.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться, что обычные проявления близости — вроде объятий с подругой на улице — кто‑то воспримет как «нарушение традиционных норм». Всё это очень бьёт по психике, которая и так не в лучшем состоянии.
Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Чувствую моральное отчаяние и полное отсутствие безопасности. Мысли об эмиграции постоянно рядом, но возможностей немного. Иногда кажется, что легче выйти с плакатом и попасть в тюрьму — ощущение, что это будет даже проще, чем каждый день жить в такой неопределённости. Я стараюсь отгонять эти мысли, но всё равно надеюсь, что очень скоро что‑то изменится и людям станет важнее искать честную информацию и критически относиться к происходящему.
«Без свободного интернета мы остаёмся в маленьком замкнутом мире»
Истории этих подростков похожи, несмотря на то что они живут в разных городах России. Интернет для них — не абстрактная «сеть», а пространство, в котором они учатся, дружат, влюбляются, строят первые планы и пытаются понять, каким будет их будущее. Именно поэтому блокировки, «белые списки», отключения мобильного интернета и цензура контента воспринимаются не как технические неудобства, а как вмешательство в личную жизнь и ограничение базовых прав.
Почти все герои считают умение обходить блокировки базовым навыком своего поколения. Но одновременно они признают: чем жёстче становятся ограничения, тем сильнее растёт чувство тревоги и изоляции — и тем чаще возникают мысли о том, чтобы уехать. Даже те, кто не интересуется политикой и не готов выходить на улицу, ощущают, что свободный доступ к информации напрямую связан с их ощущением будущего.
Для одних решение видится в эмиграции и учёбе за границей, для других — в попытке адаптироваться и найти своё место внутри страны. Но всех объединяет одно: страх оказаться в мире, где любые независимые источники информации недоступны, а единственный способ общения — через несколько одобренных государством платформ.
Пока же российские подростки продолжают каждый день включать и выключать VPN, менять сервера и прокси, придумывать резервные каналы связи — просто для того, чтобы оставаться на связи с миром и не терять надежду на более свободное будущее.
