После недавних масштабных блокировок и усилившейся борьбы с VPN многие россияне впервые всерьез задумались об эмиграции, а среди лояльно настроенных представителей элит все чаще звучит открытое недовольство. По мнению политолога Татьяны Становой, российская система впервые за последние годы подошла к опасной черте внутреннего раскола: курс на жесткий контроль над интернетом, проводимый силовым блоком, вступил в противоречие с интересами технократов, бизнеса и политического управления.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков системных проблем накопилось много. Общество давно привыкло к постоянному росту запретов, но в последние недели новые ограничения вводятся с такой скоростью, что люди не успевают адаптироваться. Теперь они все чаще бьют не по абстрактной политике, а по повседневной жизни.
За два десятилетия жители России освоили удобную цифровую инфраструктуру: множество услуг и товаров стало доступно онлайн быстро и относительно качественно. Даже первые военные ограничения почти не затронули это пространство: часть западных соцсетей и так не была массовой, а популярные сервисы пользователи продолжали открывать через VPN, перетекая в более удобные мессенджеры и платформы.
Но за считаные недели привычный цифровой мир начал рассыпаться. Сначала – продолжительные сбои мобильного интернета, затем – блокировка Telegram и попытка принудительно перевести всех в государственный мессенджер MAX, теперь под ударом оказываются VPN‑сервисы. Официальная риторика про «цифровой детокс» и «возвращение к живому общению» явно диссонирует с настроениями глубоко цифровизированного общества.
Политические последствия происходящего не до конца понятны даже внутри самой власти. Инициатор жесткого курса – силовые структуры, прежде всего контрразведывательная служба, тогда как полноценного политического сопровождения у этой кампании нет. Технические исполнители и профильные чиновники зачастую сами относятся к запретам критически, а над всем этим стоит глава государства, формально одобряющий новые меры, но не вникающий в технологические детали.
В результате кампания по форсированному ограничению интернета сталкивается с негласным саботажем на нижних уровнях власти, резкой критикой даже со стороны лоялистов и беспокойством бизнеса, местами переходящим в панику. Всеобщему раздражению способствуют регулярные и масштабные сбои: то, что еще вчера было простым действием – например оплата картой, – внезапно становится невозможным.
Для обычного пользователя картина выглядит мрачно: нестабильный интернет, неотправленные видео, проблемы со звонками, постоянно «падающий» VPN, невозможность заплатить картой или снять наличные. Технические неполадки со временем исправляют, но чувство уязвимости и недоверия к системе лишь усиливается.
Выборы в условиях цифровой турбулентности
Эскалация недовольства происходит всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Речь не о том, сумеет ли власть обеспечить нужный результат, – его обеспечат административными методами. Проблема в другом: как провести кампанию без сбоев, когда политический нарратив плохо контролируется, а инструменты реализации болезненных решений сосредоточены у силового блока.
Кураторы внутренней политики формально заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX. Однако вся реальная электоральная и информационная коммуникация в последние годы строилась в Telegram – с его автономными сетями, опробованными инструментами агитации и неформальными правилами игры. Административная машина давно приспособилась использовать именно эту инфраструктуру.
MAX, напротив, по своей архитектуре полностью прозрачен для спецслужб. Любая политическая и информационная активность там легко контролируется и фиксируется, часто переплетаясь с коммерческими интересами. Для чиновников и политических менеджеров переход в госмессенджер означает не просто привычную координацию с силовыми ведомствами, а резкий рост собственной уязвимости.
Когда безопасность жертвует безопасностью
Постепенный захват внутренней политики силовым блоком – процесс не новый. Но формально за выборы по‑прежнему отвечает отдельный политический центр, а не спецслужбы. И там, при всей неприязни к иностранным платформам, откровенно раздражены тем, как именно ведется с ними борьба.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость: их возможности управлять развитием событий стремительно сокращаются. Решения, которые формируют отношение общества к власти, принимаются без их участия. Дополнительную неопределенность создают неясные военные перспективы и дипломатические маневры руководства страны, когда непонятно, будет ли голосование проходить в условиях эскалации или попытки заморозки конфликта.
В такой обстановке центр тяжести смещается к грубому административному принуждению, где идеология и работа с общественными настроениями отступают на второй план. Соответственно, уменьшается влияние тех, кто традиционно занимался политическим менеджментом и электоральными технологиями.
Продолжительная война дала силовикам возможность проталкивать удобные им решения под самым широким предлогом «безопасности». Но чем дальше заходит этот курс, тем заметнее, что он подрывает более конкретную безопасность – жителей прифронтовых регионов, бизнеса, чиновничества.
В угоду цифровому контролю подрывается система оповещений, от которой зависят жизни людей в зонах обстрелов; затрудняется работа военных, испытывающих проблемы со связью; разоряются малые компании, не способные выжить без онлайн‑продаж и интернет‑рекламы. Даже задача провести пусть и несвободные, но визуально убедительные выборы, напрямую связанная с устойчивостью системы, отходит на второй план по сравнению с идеей установить полный контроль над цифровой средой.
Так формируется парадоксальная ситуация: не только общество, но и значительная часть самой власти начинает ощущать себя менее защищенной именно из‑за расширения государственного контроля, якобы направленного на нейтрализацию будущих угроз. За годы войны внутри системы почти не осталось противовесов спецслужбам, а роль главы государства постепенно смещается в сторону пассивного одобрения.
Публичные высказывания президента демонстрируют: силовой блок получил политический «зеленый свет» на новые запреты. Одновременно эти же заявления показывают, насколько далек первый человек в государстве от технологической специфики происходящего и насколько не стремится разбираться в нюансах.
Система без противовесов
При этом положение самих силовых структур нельзя назвать безоблачным. Формально политический режим сохраняет довоенную институциональную оболочку. В нем по‑прежнему есть влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависит бюджет, и внутриполитический блок, расширивший сферу влияния за пределы страны. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и вопреки их долгосрочным интересам.
Возникает вопрос: кто кого в итоге подчинит. Текущее противостояние фактически подталкивает силовиков к ужесточению курса. Любое сопротивление со стороны элит провоцирует еще более жесткий ответ и усилия по перестройке системы «под себя». Логичным продолжением публичных возражений даже лояльных фигур становятся новые карательные меры и давление.
Дальше многое зависит от того, усилит ли волна репрессий внутреннее сопротивление и смогут ли силовые структуры его подавить. Неопределенность усиливает распространенное представление о стареющем лидере, который не знает, как завершить конфликт, не способен предложить стратегию победы, слабо ориентируется в реальной ситуации в стране и все чаще передает инициативу «профессионалам» из силового блока.
Долгое время опорой власти была личная воспринимаемая сила первого лица. Ослабление этого фактора меняет расклад: слабый лидер не нужен никому, включая тех, кто опирается на силовой ресурс. На этом фоне борьба за будущую архитектуру воюющего государства вступает в активную фазу, а цифровые запреты и конфликты вокруг интернета становятся лишь видимой частью более глубокого внутриэлитного столкновения.
